Столица русской эллады
С Атридом спорил там Пилад,
Там умер гордый Митридат…
А. С. Пушкин
Любезный читатель! Тебе, много странствовавшему по бесконечным дорогам бывшей Российской империи, должны быть хорошо знакомы постоянные спутницы подобных странствий – так называемые “желтенькие книжечки”. Многие из них достигли уже бальзаковского возраста - и всё-таки другие девы их не только не заменили, но и не сменили. В их разношёрстности, некоторой, как нам теперь кажется, наивности повествования, в самом их облике – они вянут от одного прикосновения, то есть, будучи прочитанными хотя бы один раз, рассыпаются на желтоватые листочки с фотографиями, больше напоминающими акварель или гризайль – таится, нет, не неизъяснимая прелесть, но просто нечто, что будит в тебе страстное желание лично увидеть описанный в них удивительный, я бы сказал, слегка нездешний мир. По возвращении же из поездки руки сами тянутся к полке – и вот то, что при непосредственном созерцании казалось тебе неинтересным или малозначимым, приобретает важное значение, а чувство гордости за совершенный вояж растет от страницы к странице... Так вот, спешу поделиться с тобой мыслями, порожденными во мне внимательным чтением одной из этих книжек – “Севастополь и его окрестности”. Признаюсь, что если бы не стечение обстоятельств, заставивших меня в течение нескольких недель колесить по городу Севастополю, - эта книжка была бы одной из последних, которую пришло бы в голову открыть. Впрочем, перейдем к делу.
Мое внимание привлек следующий пассаж, касающийся Петропавловской церкви, построенной в 1844 г. “Долго считалось, что это копия одного из древнегреческих храмов – Тезейона или Парфенона (оба в Афинах), но даже беглое сравнение размеров и числа колонн показывает, что Петропавловская церковь – оригинальное произведение…”. Автор защищает русский периптер, считая, видимо, что если бы он был точной копией, например, Тесейона, который он и впрямь очень напоминает, то это было бы очень плохо. Мне же показалось, что, несмотря на размеры и число колонн (интересно, многим ли придет в голову их считать), Петропавловская церковь напоминает Тесейон вовсе не случайно. Через несколько страниц идет описание Башни Ветров (1849 г.): “Часто можно прочесть в разных путеводителях, что это сооружение – копия одноименной мраморной башни в Афинах… Барельефы на башне – копия афинских, у обеих башен по восемь граней, но на этом сходство кончается.” Ибо, как мы выясняем, севастопольская Башня Ветров была частью вентиляционной системы Морской библиотеки, и потому афинский образец – пропорции и т. п. – был переработан архитекторами в соответствии с функциональным назначением. Все эти аргументы направлены на защиту тезиса об “оригинальности” севастополькой башни. И здесь, как мне кажется, автор допускает ошибку, поскольку оригинальность упомянутого сооружения состоит, что очевидно, вовсе не в том, что “при одинаковой высоте грани афинской башни в три раза шире”, и не в том, что “у нее (афинской – Л. М.) три входа, обрамленные портиками, и ни одного окна”, в то время как у ее севастопольской товарки “входов нет, а по второму ярусу в каждой грани устроен изящный оконный проем, перекрытый аркой”, а в том, что архитектор – башню строил то ли инженер-кондуктор Дикорев, то ли инженер-полковник Уптон - додумался оформить вытяжную шахту вентиляции книгохранилища столь странным и, замечу сразу, весьма остроумным способом. Только ли мыслью о том, что Башня Ветров больше соответствует вентиляции, чем водяным часам (ими являлась афинская башня), руководствовался создатель севастопольской достопримечательности?
Если ты, любезный читатель, посмотришь на Афины с высоты птичьего полёта, от твоего взора не укроется, что, подобно своим севастопольским аналогам, Тесейон и Башня Ветров находятся недалеко друг от друга – храм на греческой агоре, башня – на римской агоре. Знаменательно и то, что совсем рядом с римской агорой находится библиотека Адриана. Случайны ли эти топографические совпадения? Мне кажется, что нет, и вот почему.
Наши постройки связаны с реконструкцией центра города в 1840-х гг., которой руководил знаменитый флотоводец адмирал Михаил Петрович Лазарев (1788-1851). Как верно отмечает “желтенькая книжечка”, “реконструкция проводилась под знаком классицизма, хотя в других городах России в это время обнаруживается увлечение эклектикой.” Автор связывает это с личным вкусом адмирала Лазарева. На мой взгляд, дело не только во вкусе адмирала, но и в его идеях. Могу предположить, что он совершенно сознательно перестраивал Севастополь как русские Афины. Эта идея не являлась бы для середины XIX века чем-то странным. Сравнением Тавриды-Крыма с Элладой-Грецией мало кого можно было удивить. Адмирал Лазарев был одно время начальником штаба русской средиземноморской эскадры и, надо полагать, был хорошо знаком с Афинами. К тому же он родился и вырос в эпоху, еще не утратившую живой интерес к символическому и аллегорическому истолкованию мира. Лазарев вполне мог осмыслять строительство базы черноморского флота как создание морской столицы русской Эллады – новых Афин. Этим можно объяснить и обращение к уже вышедшему из моды классицизму, и прямые цитаты из афинской архитектуры.
Обращение к конкретным постройкам наводит на целый ряд очень интересных параллелей, которые я позволю себе привести только в качестве предварительных гипотез, ибо их обоснование требует проведения серьёзного исследования. Наличие на Центральном холме Севастополя “Тесейона”, библиотеки и Башни Ветров позволяет трактовать его как агору. Но где же тогда акрополь? Как кажется, священным (набившее оскомину слово сакральный кажется мне не подходящим для данного случая) центром Севастополя могла мыслиться Севастопольская бухта – само море с кораблями черноморского флота, ради которого создавался, жил и дышал город. В таком случае знаменитая Графская пристань, символ Севастополя – это Пропилеи, ведущие на Акрополь новых Афин. Известно, что пристань задумывалась (1837 г.) как два павильона, соединенные колоннадой, то есть повторяла идею Пропилей афинского акрополя. (Подчеркиваю, что здесь важна не точность повторения, а именно следование идее образца: подробности – размеры и число колонн и т. п. - не имеют никакого значения.) Проект был представлен на подпись Николаю I, который утвердил его, “за исключением колоннадной галереи, которая исключается вовсе”. Но Лазарев не пожелал отказаться от своего замысла. “Был даже использован довод, что какой-то извозчик, будучи пьян, однажды съехал по лестнице в темноте и свалился в море.” В конце концов, разрешение было получено, и знаковая колоннада заняла свое место (в 1846 г.).
Перед Крымской войной 1853-1856 гг. по проекту знаменитого архитектора Тона – автора храма Христа Спасителя – на Центральном холме заложили Владимирский собор, ставший усыпальницей самого Лазарева, а также главных героев обороны Севастополя. После войны строительство продолжилось (1862-1888), но уже по другому проекту. Архитектор Авдеев отказался от тоновской идеи пятиглавого кубовидного храма. Будучи знатоком византийской церковной архитектуры, Авдеев спроектировал храм, своим обликом и особенно планом удивительным образом напоминающий храм св. Апостолов находящийся – ты уже догадался, любезный читатель? – на греческой агоре в Афинах. Не знаю точно, понял ли архитектор Авдеев замысел адмирала Лазарева, но вряд ли так уж случаен тот факт, что эпоха после Крымской войны стала для архитектуры русских Афин византийской.
|
