ГЛАВА II
Наверх
"La noblesse ancienne reprend ses titres. La nouvelle conserve les siens. Le Roi fait des nobles a volonte. Mais il ne leur accorde que des rangs et des honneurs, sans aucune exemption des charges et des devoirs de la societe".
(Charte constitutionelle. Art. 71).
Реставрация стала последней эпохой французской истории, когда существование дворянства было закреплено в основном законе государства. Не давая никаких специальных прав и привилегий, 71 статья Хартии служила моральной компенсацией за перенесенные невзгоды революционного периода.
В практически полном объеме шло восстановление королевского двора. Аппетиты самого Людовика XVIII были относительны умеренны, зато его родственники себя не ограничивали. Герцогиня Беррийская окружила себя более 60 человек прислуги, в которую входили даже 2 дантиста и хирург в конюшне. Усилиями той же герцогини вновь начали проходить приемы и королевские балы. Главным церемонимейстером был назначен де Дре-Бризе, который вынужден был оставить эту должность по причине Революции. Казалось бы все свидетельствовало о возрождении былого величия. Но бывшие эмигранты, обрадованные сначала таким ходом событий, быстро разочаровались. По свидетельствам очевидцев, этим балам и приемам не хватало жизненности, особенно на фоне бурных событий, разгоравшихся в политической жизни Парижа. Центром притяжения дворянства королевский двор станет лишь однажды - после рождения герцога Бордосского в сентябре 1820 г., но прежнюю веселость двору вернуть уже так и не удалось. За все время правления Карла Х был дан всего один крупный бал - в марте 1829 года по случаю визита неаполитанского монарха с супругой, родителей Герцогини Беррийской. Элегантный и подтянутый Карл Х внешне гораздо больше подходил на роль лидера страны, чем тяжело больной и с трудом передвигавшийся Людовик XVIII. Его основным интересом была охота, в ущерб которой зачастую приносились даже государственные дела. Достаточно напомнить охоту 26 июля 1830 года - потерянный день, который возможно стоил ему короны. Интеллектуальные и главное политические способности Карла Х явно не соответствовали тем огромным властным полномочиям, которые ему принадлежали как монарху. Он слишком надеялся на божественное Провидение и в гораздо меньшей степени, чем старший брат, учитывал изменение обстановки в стране. Старший сын Карла - герцог Ангулемский - во всем следовал в фарватере отца и не имел самостоятельной силы, хотя и удачно руководил французской армией в Испании. Таким образом, после трагической гибели герцога Беррийского в доме Бурбонов не осталось личности, которая бы действительно смогла управлять страной в критический момент.
Эпицентр дворянской светской жизни переместился из королевского дворца в салоны. Если Палаты депутатов и пэров были центрами политической деятельности, то салоны создавали атмосферу политической жизни. В салонах обсуждались последние новости, а главное, здесь создавалось "мнение" о том или ином политическом деятеле, которое зачастую оказывалось решающим в его судьбе. Именно в салонах началась кампания против королевского фаворита Деказа, закончившаяся его отставкой. Отсутствием популярности в салонах многие объясняли падение кабинета Виллеля.
Сен-Жерменское предместье было средоточием "чистых" роялистов. Количество салонов не поддается точному исчислению, но если судить по мемуарам, то оно должно было составлять несколько десятков. Наиболее влиятельными считались салоны графини де Буань, графини д'Оссонвилль, мадам Рекамье, мадам Румфорд. Невзирая на разницу политических взглядов, распорядок жизни у жителей этого предместья был одинаков. "Полгода в Париже, полгода в замке. Бал, карнавал, пасхальная служба, свадьба после Пасхи, немного театра и никаких путешествий. Игра в карты - все время, танцы - иногда.". Танцы стали гораздо менее популярны. Их место заняли разговоры и карты. Разговором управляла хозяйка салона с большей или меньшей строгостью. В некоторых салонах нельзя было вымолвить слова, не получив у нее разрешения. В центре разговора обычно находилась какая-нибудь известная личность. Самым известным и характерным примером безусловно является салон мадам Рекамье, который Бертье де Совиньи назвал "часовней для поклонения богу Шатобриану". Надо заметить, что виконт был центром не только этого салона, но и наиболее значимой фигурой эпохи для многих дворян. Для некоторых из наших авторов знакомство и переписка с ним являлись судя по всему важнейшим событием в жизни. По крайней мере в мемуарах маркиза де Буасси, Ида де Невилля и некоторых других Шатобриану и его мнениям по тому или иному поводу уделяется больше внимания, чем собственно автору. Многие считали, что в критический для монархии момент только он мог спасти ее от крушения. Это признавали даже его недруги. Виконт де Бомон-Васси писал: "Если монархия такого короля, как Карл Х и могла быть спасена, то только таким человеком как Шатобриан". Характерное для дворянства представление о политике: один человек, обладающий блестящими талантами и имеющий большой авторитет в свете может вытащить всю страну из кризиса.
Салоны, особенно роялистские, жили довольно замкнутой жизнью. Мадам д'Агульт вспоминает, что в салонах Сен-Жермена не читали речи Гизо, Ройе-Коллара и других лидеров оппозиции. Здесь ничего не знали о либеральных журналах типа "Minerve" или "Nationale", и вообще о лидерах либералов - Констане, Лафайете - говорили со снисхождением.. Чувство свободы довольно быстро возобладало над благодарностью, и критике стала подвергаться даже верховная власть. Людовика XVIII считали слишком мягким, слишком английским, слишком терпимым. На него даже рисовались карикатуры и писались эпиграммы. Запретной темой для критики была только религия. В целом можно сказать, что проблема взаимоотношений Церкви и государства стала в 20-х годах ключевой в первую очередь для дворянства. Реставрация духа должна была безусловно иметь в своей основе восстановление авторитета и положения в обществе католической церкви. Основные идеологи роялистов - Жозеф де Местр и Бональд - были прежде всего религиозными мыслителями. Бональд был безусловным духовным и идейным лидером ультра. Идеальное общество по Бональду, должно опираться на религиозное образование и централизованную систему управления государством во главе с наследственным абсолютным монархом. Во всех бедах Франции он обвинял Реформацию. Бональд во всем противостоял романтикам, ставя общество выше человека, а лучшей порой человека называя зрелость. Нельзя сказать, что дворянство целиком и полностью восприняло систему Бональда. Его последователи : Шатобриан, Балланш, Ламеннэ и особенно Монлозье - пошли по более либеральному пути. Восприняв идею превосходства религии над государством, они гораздо выше ставили свободу, что привело их в конечном счете в оппозицию Бурбонам.
Положение церкви во время Реставрации было крайне неоднозначно. С одной стороны, государство поощряло возвращение утраченных позиций особенно в области образования. Начальное образование практически целиком находилось в руках епископов, а с начала 20-х годов пошел процесс подчинения религиозным организациям среднего и даже высшего образования. Его логичным завершением стало образование в августе 1824 г. единого министерства Церкви и Народного образования, которое возглавил магистр Фрейсину. пиком Реставрации позиций Церкви безусловно был 1825 год. Пышная коронация Карла Х в Реймском соборе символизировала возвращение религии в качестве одной из основных опор государственной власти. Однако, дворянство неоднозначно восприняло усиление позиций официальной церкви. Особенно их волновало восстановление Ордена Иезуитов и рост активности Конгрегации: религиозно-благотворительной сети организаций, созданной в 1801 году Ф.Дельпюи. Многих возмутила идея религиозных миссий в различные регионы Франции, реализованная в начале 20-х годов. Они увидели в этом отношение к собственному народу, как к варварам. И хотя в салонах эта тема считалась практически запретной, но либералы смогли через прессу поднять такую волну общественного мнения, что правительство было вынуждено пойти на уступки. Опасность видели конечно не в самих организациях, а в той реакции, которую могла вызвать такая политика. Это признавали даже идеологи. Де Местр писал: "Если бы я был министром в стране, где не любят иезуитов, то я бы не советовал монарху их восстанавливать, даже если сам отношусь к ним положительно". Одной из первых мер правительства Мартиньяка в 1828 году стал запрет Ордена Иезуитов и возвращение высшего образования под государственный контроль. Влияние церковных организаций зачастую преувеличивалось, но Франция слишком долго жила с кардиналами вместо министров, чтобы позволить себе даже намек на возвращение подобных порядков. Свобода, в том числе и религиозная, стала для дворянства неотъемлемой частью жизни.
Введение имущественного ценза для участия в активной политической жизни послужило сменой приоритетов для многих дворян. Учитывая, что монархия не торопилась с финансовой компенсацией, дворянство активно устремилось на государственную службу. Связано это было конечно не только с меркантильными интересами. Служение монархии, сознававшееся всегда как основная задача, перестала выражаться только в подчинении, но и стала включать работу судьей, контролером, начальником почты, не говоря уже о более высоких административных постах. Своеобразная мотивация, отличавшая дворян от представителей третьего сословия, которые в государственной службе видели в первую очередь возможность заработать, делала дворян самыми надежными исполнителями государственной воли. Многие историки, прежде всего консервативного направления, отмечают, что Реставрация была эпохой, когда страна лучше, а главное честнее всего управлялась..
Подобную атмосферу достоинства и ответственности дворянство привнесло и в политическую жизнь страны. Жаркие споры, проходившие в Палатах, редко переходили грань приличий. Речи тщательно готовились и потому зачастую выглядели шедеврами ораторского искусства. Благодаря авторитету и таланту дворянства законодательная власть приобрела ту значимость для страны, которая не позволила монархии спокойно перейти на авторитарный режим в июле 1830 года, хотя такая возможность и была заложена в Хартии. Как всегда у достоинства было продолжение, вылившееся в недостаток. Практическая деятельность дворянства на высших административных постах мало соответствовала их ораторским талантам. Показателен пример лидера доктринеров Ройе-Коллара, речи которого впоследствии будут изучать как образцы парламентских выступлений, но который принципиально не хотел ничего решать, а только направлять политику правительства по "верному пути". Им гораздо легче было находиться в оппозиции, чем поддерживать правительство.
При переходе из оппозиции во власть действия зачастую расходились со словами. Виллель, будучи лидером правых в Палате Депутатов, на протяжении пяти лет истово защищал свободу прессы, но как только он стал председателем Совета, то начал с введения частичной цензуры. Причем направлена эта мера была в основном против критики справа, со стороны своих бывших сторонников. Другой лидер ультра - Лабурдоннэ, чьи зажигательные речи гремели против всех правительств, сам не продержался в правительстве Полиньяка и полугода. Разумеется, что дворянство не считало оппозицию правительству оппозицией королевской власти. Показательна уверенность людей, подписавших адрес 221 в том, что этот документ, положивший начало решительным мерам, был направлен исключительно на укрепление королевской власти. "Не в этом ли состоял долг людей, поддерживавших разумную политику, будь то консерватор или либерал, положить к подножию трона ремонстарцию, которая бы, не задевая привилегий короля, уважительно попросила бы его вернуться на путь, с которого его заставляли свернуть подлые советчики? Ни один из прежних адресов не был по сути столь монархичен, ни в одном не декларировалось, что легитимнось есть священный принцип не только для короля, но и для народа.". В этом пассаже отчетливо видны черты политической наивности, присущие дворянству эпохи Реставрации. Во-первых, надежда на то, что монарху можно правильно посоветовать, и он все поймет. Тем более удивительно, что эти строки пишет человек, побывавший в правительстве и знавший не понаслышке о талантах Карла Х. Вторым заблуждением было представление о том, что подписавшие Адрес 221 являются представителями народа. Само по себе это заблуждение было не так опасно, но оно же определяло поведение дворянства и в ходе июльского кризиса 1830 года, когда реакция народа на возможные чрезвычайные меры планировалась исходя из собственных правил, которые не предусматривали насильственных мер.
Вместо того, чтобы стать началом возрождения дворянства, эпоха Реставрации оказалось финалом его влияния. Реставрация в некоторых своих главных чертах стала продолжением Революции и Империи: централизация государственного управления с одной стороны, конституционные свободы - с другой. Не говоря уже о росте экономического могущества буржуазии. Восстановить в этой обстановке в полном объеме нравы Старого порядка уже не представлялось возможным. Неудачу Реставрации прежде всего с точки зрения роялистов точно формулирует граф д'Аллонвилль: "Реставрация, разорвав ход событий, стала большой неудачей (...) Вместо того, чтобы положить конец Революции, она сама явила картину переходного и революционного правительства.".
Поведение дворянства эпохи Реставрации пронизано противоречиями. Желая укрепить монархию, они боролись за большее влияние законодательной власти. Считая себя передовой частью общества, они замыкались в закрытых салонах "по месту жительства", а на полгода вообще отключались от происходящих событий. Критикуя правительство за те или иные недостатки, они отчасти не хотели, отчасти не могли сами сделать что-либо созидательное и преуспевали исключительно в разговорах. Даже символ дворянства - Шатобриан, пытавшийся реализовать себя на дипломатическом поприще, не смог удержаться ни на одном посту больше одного года. А должность посла в Риме он был вынужден оставить из-за разгоравшегося дипломатического скандал, связанного с его неадекватным поведением в отношении жены итальянского чиновника.
Дворяне хотели восстановить разрушенный дом негодными средствами. Там, где надо было взять кирпич и цемент, они использовали стекло. Будучи политической элитой, они остались в отрыве от реальной жизни. Многих из них предыдущая жизнь научила в основном защищаться. Как замечает Окслен, "У ультра было чувство, что они в меньшинстве. Эти страстные католики оказались изолированы в деххристианизующемся мире. Ультрасизм был феноменом элиты, как политической, так и интеллектуальной.". Конечно не все дворяне принадлежали к ультра. Но, как мы уже видели, доктринеры в плане политической реальности страдали теми же недостатками. Их попытка полностью отстраниться от политических склок не прибавляла жизненности режиму. "Я не легитимист и не демократ. Я не считаю, то может существовать политика догм, принципов, стоящих выше интересов разума и общества. (...) я не верю в божественное право. Я не считаю, что нация может принадлежать одной семье.(..) однако, еще меньше я верю в суверенитет народа.". Этот манифест герцога де Брольи, написанный в начале 60-х годов, наглядно свидетельствует о разочаровании дворянства во всех политических режимах. Такая позиция, ставшая актуальной для многих после 1830г., символизировала уход дворянства как слоя из активной политической жизни.
Однако, их достижения также не стоит забывать. Именно талантам дворянства Франция обязана первому опыту жизни при конституционном режиме. Минимум скандалов - максимум ораторского искусства: вот одна из граней баланса, который можно подвести под Реставрацией. Да, Реставрация была детищем компромисса, но именно дворянство сделало многое, чтобы этот компромисс между старой и новой Францией устраивал большинство. Они взялись быть посредниками между буржуазией, желавшей отстоять свои завоевания с одной стороны, и монархией, стремившейся восстановить нормы жизни прежних времен, с другой. И скорее не их вина, а беда, что в один момент этот компромисс перестал устраивать одну из сторон, и с таким трудом возведенное строение рухнуло за 3 дня.
Наверх
В 1829 году во всей стране трудно было найти личность, более ассоциируемую со Старым Порядком, чем Жюль де Полиньяк. Он был сыном лучшей подруги Марии Антуанетты и графа де Полиньяка. Ходили даже слухи, что его отцом был сам граф д Артуа, будущий Карл Х.. Жюль де Полиньяк стоял у истоков роялистского движения во Франции при Наполеоне и даже попал в 1804 году в тюрьму за участие в заговоре Кадудаля. По мнению современников, эти годы оказали большое влияние на неуравновешенную натуру князя. "За десять лет в тюрьме Полиньяк стал мистиком. Его большое сердце и слабый разум были поражены визионерством. Он не сомневался в прямом вмешательстве Бога и чувствовал в себе священное призвание". В чем заключалось это призвание нам разъясняет граф де Монбель, близко познакомившийся с Полиньяком во время работы в последнем правительстве Реставрации. "Полиньяк считал себя Жаном д' Арк, призванным спасти монархию." . Самое печальное заключалось в том, что с некоторых пор этим убеждением проникся и король.
Карл Х планировал ввести Полиньяка в правительство еще в январе 1829 года. Однако, эта идея вызвала сопротивление, как в обществе, так и в самом правительстве Мартиньяка. Даже весьма бесцветные личности, входившие в его состав, не хотели пятнать себя сотрудничеством с подобным человеком. Ид де Невиль, близкий друг Шатобриана, занимавший на тот момент пост морского министра, вспоминал: "При возникновении идеи о назначении Полиньяка я сразу высказал опасения по поводу революции, стоящей за этим. Король собирался назначить его вместо ля Ферроне, но было очевидно, что его амбиции этим не ограничатся. ". В результате королю пришлось отправить претендента в Лондон, где тот пробыл до конца июля. Отсрочка была связана с необходимостью дождаться окончания сессии Палаты депутатов и политического затишья, неизбежно возникавшего летом в связи с отъездом большей части высшего общества, прежде всего дворянства, из Парижа. Но решение в голове Карла Х уже было принято, и никакие отсрочки не могли помешать осуществлению главной идеи - укрепление и усиление королевской власти через правительство за счет парламента.
8 августа 1829 года появляется выпуск официальной газеты "Moniteur", в котором был объявлен новый состав правительства. "Этот фатальный "Монитер" в мгновение ока распространился по всей Франции. Можно легко себе представить, какое потрясение и возмущение он вызвал. Современники его не забыли". Самое удивительное, что король смог найти для министерства еще более одиозных людей, чем будущий председатель. Мемуаристы расходятся во мнении, кто был хуже. Одни считали, что наиболее неподходящими были Монбель и Курвуазье, другие, что министр внутренних дел Лабурдоннэ. Но всеобщее возмущение, как гражданских, так и военных, вызвало назначение министром обороны генерала Бурмона. Бурмон "прославился" тем, что во время Ста дней сначала перешел на сторону Наполеона, а потом предал его за три дня до Ватерлоо, выдав союзникам планы французской армии. Потом он стал одним из главных обвинителей маршала Нея. Карьеры, более достойной презрения, просто трудно придумать.
Более склонные к анализу доктринеры были единодушны во мнении, что такая компания не была мечтой Полиньяка. Проспер де Барант считал, что состав правительства был утвержден королем заранее, а Полиньяку оставалось согласиться или отказаться. Герцог де Брольи указывает на быстро возникший раскол в правительстве. По одну сторону оказались Бурмон и Лабурдоннэ, выступавшие за немедленные репрессивные меры, а по другую - Полиньяк с остальными министрами. На попытки Полиньяка собрать более приемлемый вариант состава министерства указывают и приглашения, сделанные Ройе-Коллару и даже Деказу. Коалиции, однако еще не вошли в моду. Оба гордо отказались. Последним шансом "приукрасить" Совет министров было заочное назначение морским министром адмирала де Риньи. Имя адмирала стало популярным после победы в Наваринской бухте. Но и он не стал рисковать своей репутацией и от почетной должности отказался.
Чего собственно ожидали от Полиньяка? Если взять мемуары дворян-роялистов, написанные в 30-40-е годы, то складывается впечатление, что все только и видели, как происходит государственный переворот, причем неудачный. Граф д' Аллонвилль, принадлежавший к самым ярым "ультра", вспоминает: " Не без тревоги узнал о назначении Полиньяка, человека честного, открытого, решительно настроенного действовать в настоящих интересах государства, но очень непопулярного". Что подразумевал граф под "настоящими интересами государства", несложно вывести из его оценок других политических сил. "Независимые - это наследники якобинцев и анархисты", или: "Либералы (...) должны в целом рассматриваться, как наиболее непримиримые враги политического порядка, как во Франции, так и во всей Европе". Итак, главная цель Полиньяка - наведение политического порядка. Но в его непопулярности кроется заведомая причина неудачи. Характерное для дворянина, пусть и не участвующего активно в парижской салонной жизни, признание значимости общественного мнения. Следующее поколение роялистов требовало уже большего. Маркиз де Бонневаль вспоминал о Полиньяке так: "Полиньяк был хорошим и способным человеком, но абсолютно чужд политическому маневрированию." Мемуаристы требовали от Полиньяка того, что они увидели во время Июльской монархии и даже Второй Империи, но что им самим было абсолютно чуждо.
Во многих мемуарах проскальзывает весьма существенное противоречие: опасность революции появилась с момента возникновения министерства Полиньяка, а судьба Карла Х была в безопасности вплоть до издания июльских ордонансов. Одним из ярких примеров являются мемуары барона де Сера, префекта департаментов Канталь, а затем Пюи-де-Дом. "Приход министерства Полиньяка породил даже у наименее дальновидных и самых близких друзей короля предчувствие неизбежной опасности, к которой правительство вело страну". Однако, немного ранее, при анализе результатов первых выборов 1830 года, ситуация не выглядела так фатально. "Даже сегодня (1852 г. - П.Б.) у меня сохранилось убеждение, что только от Карла Х зависело сохранение во Франции парламентского строя. Никто до июльских ордонансов не мог предполагать смены династии".
Несмотря на очевидную и всем понятную связь между Полиньяком и Карлом Х, в сознании дворянства по-прежнему существовала граница между судьбой правительства и судьбой монарха. Для нас выглядит естественным, что если король призывает некоего человека возглавить правительство, то он хотя бы частично поддерживает и отвечает за его будущие действия. Для политической элиты эпохи Реставрации такая логическая цепочка еще неведома.
Ключевым словом в мемуарах роялистского дворянства, посвященных периоду министерства Полиньяка, было "беспокойство". Неужели они боялись государственного переворота и установления более авторитарного режима? Ни в коем случае. Настоящие впечатления "ультра" от возможного переворота мы можем восстановить по "мемуару" (это скорее, публицистический, чем мемуарный источник), А. д' Эгвильи, написанному в мае-июне 1830 года после роспуска Палаты Депутатов. В финале работы, завершенной за несколько недель до июльских событий, автор убежденно утверждает: "Франция аплодирует этому решению (роспуску Палаты). Она не хочет унижения своего короля. Она помнит, что Генрих IV прощал все, кроме оскорбления своей седой бороды. Франция ликует, видя, что эти принципы перешли к его потомкам".
Боялись они совсем другого. Все, кто мог или хотел слышать, не мог пропустить "тот всеобщий крик возмущения, который передавался из уст в уста по всей Франции", - как писал герцог де Брольи. Сами роялисты отмечали " В 1829 году разум масс (esprit des masses) уже активно работал. Ветер Фронды и мятежа дул со всех сторон". В мемуарах доктринеров приход Полиньяка вызвал гораздо меньше беспокойства. Наличие парламентского большинства придавало им уверенности в себе. Шарль де Монталамбер записывает в дневнике 24 августа 1829 года: "( ...) я думаю, что уступки, на которые должно пойти правительство, будут на пользу Франции. А потом оппозиция соберет свои силы и сможет одержать следующую победу." Какие уступки имел в виду Монталамбер неизвестно, но очевидно, что эти ожидания не оправдались.
Примечательно, что за год своего существования правительство Полиньяка не сделало ничего существенного, что могло бы повлиять на отношение к нему в ту или другую сторону. Весьма образное описание ситуации нам дает герцогиня де ла Тремуль :" Мне кажется, что я приглашена на большой спектакль. Занавес поднят, а актеры не появляются". Герцог де Фаллу объясняет это так :" Его (Полиньяка) мечтой было создание парламентской аристократии, и рост влияния пэров. Но обнаружив мощную оппозицию, он сник и впал в мистицизм". Здесь конечно герцог заблуждается. Парламентская аристократия не могла быть мечтой Полиньяка. Это стало мечтой роялистского дворянства уже во времена Второй Империи, когда они поняли, что последние годы Реставрации были их последним шансом на политическое господство.
Современникам Полиньяка парламентское господство совсем не казалось идеальной формой правления. Иначе бы в марте 1830 г, , после составления знаменитого Адреса 221, их не охватило такое всеобщее предчувствие приближающегося конца.
Напомним, что ключевым абзацем в этом произведении Этьенна и Ройе-Коллара стал следующий: " Хартия установила, что постоянное согласие между политическими взглядами вашего правительства и интересами народа является необходимым условием для нормального функционирования государственных институтов. Сир, наша преданность и наше почтение вынуждают нас сказать: этого согласия больше не существует".
В исторической памяти старшего поколения принятие Адреса осталось моментом "scission" - разрыва вне зависимости от политической позиции. Об этом пишут и Ид де Невилль, подписавший Адрес, и маршал Мармон, считавший, что подобное обращение оскорбляет короля.
В это время опытнейший Виллель по-дружески советует графу де Монбелю при первом удобном случае покинуть правительство. А еще раньше, 5 марта, депутат от правого центра, приближенный герцога Ангулемского де Пана пишет письмо барону де Серу, в котором с удивительной точностью прогнозирует развитие событий: " Король твердо решился сохранить своих министров, а большинство в Палате так же решительно настроено высказать ему свое неодобрение. (...) Сессию Палаты отсрочат на полгода , что фактически будет означать роспуск. Потом пройдут новые выборы (...), затем появятся один или несколько актов, которые поставят нас в условия революционного кризиса (...), потому что мирное сосуществование Палаты и правительства кажется слишком сумасшедшей идеей, чтобы быть осуществленной".
Насколько решимость Карла Х и Полиньяка не соответствовала ситуации в стране свидетельствует настроение, царившее в среде их сторонников. Если в 1822 году ощущение фатальности владело доктринерами, в 1828 году - центристами во главе с Мартиньяком, то к 1830 году судьбе на милость сдались "ультра". И чем ближе к действительности находился человек, тем яснее ему была судьба монархии. Прежде всего это относится собственно к правительству. Еще в январе 1830 года пост министра внутренних дел покидает Лабурдоннэ. Формально - из-за несогласия с назначением Полиньяка председателем Совета вместо равноправия всех министров. С самого начала министерства он активно выступал за ужесточение режима, но бездействие Полиньяка повергло его в уныние. Когда в апреле на Совете уже открыто обсуждалась возможность применения пресловутой статьи 14, а министром внутренних дел стал еще более решительный "ультра" Пейроне, с корабля побежали более умеренные "крысы": хранитель печати Курвуазье и министр финансов Шаброль. Их настроение лучше всего выразил собиравшийся все время уйти, но оставшийся до конца Монбель: "С каждым днем меня охватывало все более сильное убеждение в нашей неспособности остановить трагедию. Многие департаменты функционировали превосходно, министры выполняли свои обязанности прилежно и успешно. Некоторые демонстрировали настоящие административные таланты, но всем им не хватало жизненности. Общественное мнение было для них смертельно. Власть - это моральное превосходство. Когда все его отрицают, власти не существует. Когда любое, самое взвешенное, самое полезное решение правительства встречается обществом с ненавистью, то нет больше ни правительства, ни королевской власти".
Хотя оппозиция высказала свою позицию в Адресе 221 в довольно лояльной форме, но король воспринял его скорее как вызов. Слова об отсутствии согласия между правительством и народом живо напомнили ему знаменитое обращение Мирабо к Людовику XVI в 1791 году. В апреле министерство уже готовится к новым выборам, 30 мая распускается Палата депутатов, что впрочем не вызвало большого шума, а 14 июня появляется прокламация Карла Х, в которой он заявляет о намерении "заставить уважать священные права, являющиеся достоянием моей короны". Это была уже открытая декларация о намерениях , реализовавшихся 25 июля подписанием четырех знаменитых ордонансов.
Целый год все морально готовились к решающему столкновению. Имя Жюля де Полиньяка вызывало устойчивые ассоциации, и его появление в Совете министров показало многим, что отныне ставка сделана на чрезвычайные меры. И если доктринеры, правый и левый центр находились скорее в состоянии ожидания, то у крайне правых такие намерения королевской власти хотя и приветствовались, но и вызывали серьезные опасения, связанные с непопулярностью принца. Как мы уже видели на примере работы Палаты депутатов, успех тех или иных политических мер зависел не только от их содержания, но и от личности исполнителя.
Ключевым моментом для судьбы монархии стало то, что впервые со времен министерства Деказа, король открыто связал себя с конкретной личностью в правительстве и взял на себя ответственность за его действия. И если для дворянства эта связь была не очевидной, то для низших слоев, как покажут июльские события, все было именно так.
Мистицизм Полиньяка привел его к мысли, что чем меньше будет у правительства сторонников, тем ярче проявится гениальность его личности. Подобное заблуждение привело к тому, что чрезвычайные меры, задуманные им, не встретили никакого энтузиазма даже у тех, кто хотел усиления королевской власти. Подавляющее большинство дворянства не испытывали оптимизма и не питали больших надежд по поводу успеха задуманных Полиньяком мер. Разумную альтернативу они видели в создании правительства на основе большинства в Палате Депутатов, что должно было вернуть стране стабильность, утраченную после ухода Виллеля. Так или иначе, но с приходом министерства Полиньяка для них начался раскручиваться тот механизм, который неизбежно должен был привести к взрыву.
Наверх
Воскресенье, 25 июля 1830 года. Во дворце Сен-Клу собрались министры последнего правительства эпохи Реставрации. На заседании председательствует сам король Карл-Филипп Бурбон или Карл Х. Рядом с ним сидит министр иностранных дел и первое лицо в правительстве - князь Жюль де Полиньяк. Тут же, в напряженном ожидании, настороженно оглядывая друг друга, замерли в креслах и остальные. Министр внутренних дел Пейроне и хранитель королевской печати Шантлоз выглядят спокойнее других. Они знают, что за бумаги лежат перед королем. Граф де Монбель, возглавлявший департамент общественных работ и формально деливший обязанности с Пейроне, министр юстиции Гернон-Ранвилль и министр финансов Капелль ждали и боялись. По уважительной причине отсутствовали министр обороны, генерал Бурмон и морской министр, барон д'Оссе - они до сих пор были заняты в Алжире. Заместителя Бурмона, Шампаньи, никто предупредить не удосужился, а морское ведомство обсуждаемые вопросы затрагивали мало.
Перед Карлом Х лежали четыре указа с порядковыми номерами от 15135 до 15138, подготовленные в министерстве внутренних дел. Эти указы, по мысли авторов, были последним шансом сохранить контроль над ситуацией в стране и являлись адекватной реакцией на результаты прошедших меньше месяца назад выборов. Первый указ вводил цензуру для прессы и обязательную перерегистрацию всех изданий каждые три месяца с правом отзыва разрешения в любой момент. Согласно тексту второго, результаты выборов 3 июля отменялись, не собравшаяся ни одного раза Палата депутатов распускалась, а новые выборы назначались на 8 сентября текущего года. Третий указ изменял закон о выборах таким образом, что отныне имущественный ценз определялся преимущественно по размеру земельного владения и недвижимости. Четвертый указ касался изменения или восстановления некоторых статей Хартии 1814 года.
Авторы указов были настолько уверены в их будничности, что в тексте даже не нашлось места для упоминания пресловутой 14 статьи, предоставляющей королю чрезвычайные полномочия. Однако, другие министры не были так уверены в своем будущем. Наверное, поэтому они сидели, не шелохнувшись, когда король предложил им поставить подпись под уже имевшейся своей. Наконец встал Жюль де Полиньяк , подписал указы и сказал: "Теперь, господа, подпись короля легализована. Ваша более не есть необходимость". После этого министры, все, как один, связали свою судьбу с успехом этого сомнительного предприятия.
Такова весьма сомнительная версия церемонии, описанная в мемуарах графини де Буань. Графиня была достаточно осведомленной дамой, но в данной ситуации ее рассказ скорее выдает желаемое за действительное.
Той части дворянства, которая была привязана к Бурбонам, хотелось верить, что перед тем, как сделать последний шаг в пропасть, они остановились и подумали. К сожалению, это были иллюзии. В воспоминаниях непосредственных участников событий мы не найдем ни малейшего намека на колебания или сомнения, сопутствовавшие подписанию судьбоносных для монархии указов.
Мы не нашли ни одного мемуариста, который бы открыто поддержал идею государственного переворота. Как мы уже видели выше, сама идея имела своих сторонников, но даже они считали, что в сложившейся ситуации, пойти на такой шаг было бы очень опасно. По свидетельству графа д'Оссонвилля, все весну вращавшегося в самых престижных салонах Сен-Жерменского предместья, "только в узком кругу экзальтированных роялистов, собиравшихся в павильоне Марсан вокруг герцогини Беррийской, находились сторонники и советчики государственного переворота". Даже если граф и несколько преувеличил, то все равно надо учитывать, что указы были подписаны в тот момент, когда большинство дворян находились вне Парижа. Из двадцати мемуаристов, взятых нами в качестве примера, в столице или пригородах находились только шестеро, причем двое из них, это дамы. Большинство дворян отправлялись в это время на воды или в свое поместье. Некоторые, Шатобриан и Шарль де Монталамбер, например, уехали из Парижа как в раз в день подписания указов. Таким образом, идея Полиньяка о максимальной независимости от чьей-либо поддержки нашла свое полное воплощение в выборе даты. Но и те, кто остались, не принимали активного участия в событиях (за исключением маршала Мармона, но и его скорее вынудили). Они в основном находились у себя дома и принимали визитеров, сообщавших о последних новостях. Символом пассивности было поведение королевской семьи. Карл Х весь следующий день после подписания указов охотился в Рамбуйе, не зная, что ситуация в Париже абсолютно не соответствовала предсказаниям Полиньяка. Было ли это проявлением пассивности, или просто глупостью? Граф д'Аллонвилль свидетельствует, что короля предупреждали и о настроениях парижан, и о настроении в провинции, и об опасности открытой схватки с оппозицией, но все оказалось напрасно. Слепая вера в своих подданных, основанная на триуфальной поездке по восточным департаментам в сентябре 1828 г., была сильнее.
После 26 июля в Париже не осталось ни одного члена королевской семьи, ни даже одного министра. Так что желающим поддержать монархию не на кого было опереться. Секретность и внезапность происшедшего порождала естественно слухи, которые побудили народ выйти на улицу. О минимуме информации свидетельствует тот факт, что даже в Сен-Клу на весь двор пришел один(!) экземпляр "Монитера" с текстом указов. В провинции же обо всем узнавали еще медленнее. Герцог Фаллу, отдыхавший в Савойе, пишет, что узнал обо всем из газет через неделю, так как в Париже не было никого из друзей, кто мог бы написать письмо. Барон де Барант выехал из своего поместья 30 июля, не зная ничего о случившемся в Париже. И только на почтовых станциях, от встречных, он узнал об уже свершившейся революции. Естественно, что такой способ передачи информации грешил неточностями как в ту, так и в другую сторону, в зависимости от политических симпатий рассказчика. Граф д'Оссонвилль, возвращавшийся из Англии, сначала встретил виконтессу де Ноай, которая поведала об ужасах, творящихся в городе, а потом герцога Флао, который с восторгом рассказал о "трех славных днях". Анатоль де Монтескью удивляется, что не увидел сотен трупов, о которых он успел услышать по дороге от Гавра до Парижа.
Таким образом, мы видим, что дворянство не успело или не смогло принять заметного участия в июльских событиях. В первую, очередь это касается тех, кто, по выражению графини де Буань, находился в оппозиции к Полиньяку, но был привязан к Реставрации. Те, кто до последнего оставался с королевской семьей были обречены на бездействие и могли только, как Полиньяк, ходить по зале из угла в угол. Положение провинции было еще проще. За недостатком информации префекты заняли в основном выжидательную позицию, которую прекрасно выразил барон де Сер, префект департамента Пюи-де-Дом: "Здесь мы никак не можем повлиять на политические события. Самым разумным будет дождаться результатов и поддерживать общественный порядок".
Мы не будем описывать здесь подробно развитие событий. Это уже сделано неоднократно и без больших противоречий.
Упомянем лишь основные вехи. 27 июля в Париже начинаются масштабные волнения, и король назначает командиром "1 дивизиона" маршала Мармона. 28 июля народ, разгоряченный появлением войск, начинает уже вооруженное сопротивление. Некоторые части правительственных войск переходят на сторону восставших. К вечеру Мармон уже готов идти на переговоры, но они не могут начаться без отзыва ордонансов. На арену выходят лидеры восставших. Формируется делегация из пяти человек: генералы Жерар и Лобо, Лаффит, Перье и Моген. Они же на следующий день отправляются к королю, но он их не принимает. 29 июля король отзывает ордонансы и отправляет правительство в отставку. Главой нового правительства назначается граф де Мортемар. Ему дан карт-бланш на новый состав. Только вечером этого дня Мортемар приезжает в Париж, где пытается договориться с Перье, но получает ответ, что уже опоздал. Лидеры оппозиции к этому моменту уже определились с кандидатурой нового правителя страны и отправляют делегацию к герцогу Орлеанскому. 31 июля Луи-Филипп официально появляется в Париже и объявляет о том, что он является "lieutenant general" королевства. 2 августа Карл Х отрекается от престола за себя и за герцога Ангулемского в пользу малолетнего герцога Бордосского, но эти демарши бессильного монарха уже мало кого волнуют. В тот же день он покидает Рамбуйе и движется на север. 16 августа последний монарх династии Бурбонов на французском престоле отплыл из Шербура в Англию и навсегда покинул родину.
Как мы уже говорили, никто из мемуаристов в открытую не поддержал издание ордонансов, что совсем не означало отсутствие хотя бы сочувствующих этой затее. Их легко найти среди тех, кто не обвиняет короля в нарушении закона, а выискивает ошибки, приведшие к печальному итогу. Про непопулярность Полиньяка мы уже много говорили в предыдущем разделе, теперь перейдем к тактическим ошибкам, какими они виделись людям, привязанным к Бурбонам. Во-первых, неправильной была сама постановка вопроса. Сначала надо было дать высказаться оппозиции. "Проигрывал тот, кто начинал войну. Публикация ордонансов была ужасной ошибкой.". Так оценивал действия Карла Х граф д'Аллонвилль. Все, как один, возмущаются тем, что ничего не было подготовлено. Причины этого тоже всем ясны. "Одним словом ничего не было подготовлено (..)они и не думали о возможности сопротивления. Они рассчитывали, что большинство страны их поддержит, а против будет только кучка мятежников. Увы! Таковыми оказалась вся страна. Никогда еще короля не скидывали при таком всеобщем одобрении". Профессионалы предлагали свои меры безопасности. Генерал де Бонневаль пишет: "В результате ничего не было предусмотрено. Вместо того, чтобы сконцентрировать вокруг Парижа войска всему было позволено идти своим чередом".
То, что делал король уже после начала восстания, также не выдерживает никакой критики даже с точки зрения его сторонников. Назначение командиром парижских частей маршала Мармона было удивительной глупостью. Все уже давно забыли его "подвиги" в Португалии или Иллирии, где он воевал во времена Наполеона, а вот факт сдачи Парижа союзникам в 1814 году помнили все, и в первую очередь армия. Маршал знал об этом отношении, и это не добавляло ему уверенности в своих силах. К тому же у него был повод для личной обиды на королевскую семью. Он три года готовил план вторжения в Алжир, а командование операцией герцог Ангулемский в последний момент передал Бурмону. Все это в значительной мере парализовало его действия. Если бы король чуть лучше знал людей вокруг себя, то он бы наверно почувствовал пораженческие настроения, овладевшие маршалом сразу после издания ордонансов. Графиня де Буань свидетельствует, что еще 26 июля, он так оценил перспективы монархии: "Они проиграли. Они не знают ни страны, ни времени.". Неудивительно, что уже через тридцать шесть часов после принятия командования маршал захотел вести мирные переговоры.
Последним шансом для короля было самому отправиться в город и попытаться лично, отозвав ордонансы и поменяв правительство, наладить обстановку. Наверно, 28 июля это еще было возможно. Не сделав этого, он признал свое поражение. В таком визите могла быть и тактическая выгода, в чем нас пытается убедить Мармон. "Если бы король был в Париже и восставшие имели объект для нападения, их можно было бы победить.". Последние надежды сторонников Бурбонов были связаны с поддержкой в провинции. Генерал де Бонневаль советовал укрепиться в Туре, герцог Ангулемский собрался было отправить гонцов по гарнизонам с призывом к поддержке, но в последний момент передумал. Для короля уже все было ясно: нация обманула его надежды, пускай теперь обходится без него. Карл Х в отличие от Полиньяка не хотел никого побеждать. Он был искренне уверен, что делает благо для своего народа. И с первой построенной баррикадой, с первым брошенным камнем, с первым ружейным выстрелом для него все было кончено.
Для тех, кто не особенно дорожил Бурбонами на французском престоле ситуация выглядела гораздо проще. В оценке событий сходны и разочаровавшиеся роялисты, и доктринеры, и народ. Все они мыслят уже категориями конституционной монархии, которой кстати еще не было. Шатобриан объясняет причины поражения так: "Монархия пала вследствие нарушения собственных принципов. Она захотела дать власти Властям.". Герцог де Брольи подчеркивает, что никогда не был врагом Бурбонов, но "Карл Х нарушил клятву и освободил нас от своей. Он напал на страну и был побежден. У него не оказалось ни права, ни силы". Ид де Невиль, проезжая по городу 28 июля заметил такую надпись на стенах: "Карл Х не может вернуться в город, потому что он пролил кровь". Таким образом мы видим, что с точки зрения не-сторонников Бурбонов Карл Х изменил всем трем опорам своей власти: установленному свыше порядку вещей, который он вздумал переделать, политической элите, с которой он не посоветовался, и народу, в который он приказал стрелять. Поэтому у него не было ни шансов, ни права оставаться у власти.
При всем разнообразии причин падения монархии, все мемуаристы сходятся в одном: Карл Х своими руками лишил себя престола. В отсутствие противодействия не могла бы возникнуть такая сила, которая бы самостоятельно совершила подобную операцию. И хотя Бурбоны уже многим надоели, о чем свидетельствует нежелание оппозиции даже рассматривать вариант с регентством при десятилетнем герцоге Бордосском, но существование Хартии даже в таком виде примиряло их с действительностью или по крайней мере не давало достаточных оснований для крайних мер, таких, как вооруженное восстание. С другой стороны, очевидно, что Хартия давно перестала восприниматься политической элитой, как документ, дарованный монархом. Такие положения Хартии, как регулярные выборы в Палату депутатов, относительная свобода прессы, защита собственности - стали неотъемлемой частью политической действительности страны. Хартия представлялась скорее как конституционный акт, что естественно не могло устраивать короля. Таким образом, подписание июльских ордонансов можно рассматривать не только как ошибку и проявление реакционности со стороны Карла Х, но и как последнюю попытку короля сохранить за собой ту власть, на которую он должен был рассчитывать как помазанник Божий.
Как повлияли июльские события на судьбу дворянства? Для большинства смена династии знаменовала начало конца. В первую, очередь перемены коснулись тех, кто принимал самое активное участие в политической жизни эпохи Реставрации. Граф де Монбель под угрозой ареста был вынужден эмигрировать и вернулся во Францию только в конце 30-х годов, отошли от дел Виллель, Шатобриан, Ид де Невилль. Как мы видим, дело было не только в политических убеждениях. Люди, воспитанные в уважении к вековой традиции Бурбонов, не могли серьезно воспринимать на престоле монарха, который взошел на спине восставших парижан. Мадам д'Агульт писала об этом так:" Нового короля не приняла всерьез. Он казался каким-то сказочным". Наиболее идейные отказались принести присягу новому королю и гордо удалились с заседания Палаты пэров 7 августа. Многие из них писали письма герцогу Орлеанскому с просьбой передать корону законному наследнику Генриху V, но их мечтам не суждено было сбыться. Как справедливо написал герцог де Брольи, "о возможности регентства герцога Бордосского сейчас можно писать и рассуждать, но тогда даже не могло возникнуть и мысли о дискуссии.". Старшее поколение роялистов таких, как граф д'Аллонвилль, относительно легко смирилось со сменой декораций, потому что они считали свою судьбу неотделимой о судьбы Бурбонов. Тяжелее пришлось молодым. Шарль де Монталамбер, которому в тот момент едва исполнилось двадцать лет, записал 3 августа в дневнике: "Мне нечего делать в Париже. Теперь я вижу и плохую строну в Революции. Массы оказались на высоте, но их вожди были недостойны своей миссии. Мы впадем из одной крайности в другую. Никто не хочет Хартии, все хотят Республику (...) Кем я стану, если отменят наследственность пэров? Какое ужасное падение. После 10 лет жизни с блестящей перспективой оказаться ничем. Если я не буду пэром, то я ничто во Франции!". Даже многие из тех, кто приложил руку, пусть и невольно, к смене династии, не испытывали восторга. Как заметил Ройе-Коллар, "Я тоже среди победителей, но это грустная победа.". Даже ему, одному из лидеров оппозиции, не удалось найти себе место в новой системе.
Не занимаясь здесь сравнениями Июльской Монархии и Реставрации, заметим только, что новая элита, пришедшая во власть принесла с собой и новые правила игры, которые дворянству казались недостойными. Генерал де Бонневаль прямо пишет: "Правление Луи-Филиппа привело к ужасному расслоению в обществе. Это было время интриг и предательств.".
Изменения коснулись не только политики. С Реставрацией закончилась и эпоха дворянских салонов. И хотя некоторые еще продолжали открывать свои двери раз в неделю, но того значения, которые было, салонам уже никогда не удастся достигнуть. "В 1830 году старинное родовое дворянство, которое с момента возвращения Бурбонов и задавало тон и единственное определяло правила игры, потерпело первую политическую неудачу, которая существенно ослабила влияние салонов. Крупная буржуазия, пришедшая к власти, за недостатком то ли времени, то ли вкуса, не смогла создать ничего подобного".
Мы видим, как июльские события выбили почву из-под ног у дворянства. Лишившись политической и моральной опоры в притязаниях на первенство, каковой были Бурбоны, они не смогли предстать единой силой и постепенно растворились в общем течении жизни. Прежнее дворянство демонстративно не желало иметь ничего общего с "народным" королем и удалилось по большей части в свои поместья, а младшее поколение не видело больших перспектив. Однако, надо отдать должное нашим авторам. Большинство из них сохранило способность к относительно объективной оценки действительности и по прошествии многих лет, при написании мемуаров признает, что Реставрация во многом не оправдала тех надежд, которые они на нее возлагали, и потому падение Бурбонов было справедливым и неизбежным.
Июльские события показали, что дворянство уже по многим причинам не могло определять политическую ситуацию в стране. Начать можно с образа жизни. В момент политического кризиса подавляющее большинство оказалось не только вне Парижа, но и вне источников информации. Причем дело было не только в расстоянии. Граф де Монталамбер узнал о событиях 27 июля, находясь в Гавре, граф д'Оссонвилль в тот же день прочитал "Таймс" в Лондоне, а Анатоль де Монтескью, находясь в паре десятков лье от Парижа узнал обо всем только вечером во вторник от слуги (!).Тогда же информация о восстании дошла и до заместителя министра обороны Шампаньи.
Но и те, кто оказался в этот момент в Париже не знали, как себя вести. Ид де Невиль свидетельствует, что депутаты от правых решили было отправиться к королю, но не смогли пробраться через баррикады. От других мемуаристов (в частности, Монтескью) мы знаем, то они спокойно в течение этих дней по несколько раз приезжали и уезжали из Парижа. Оставшиеся в городе в основном занимались тем, что ходили друг к другу в гости и обменивались последними новостями. Какой разительный контраст с деятельностью лидеров оппозиции! Их делегация успела два раза съездить к королю, несколько раз пообщаться с герцогом Орлеанским. Очевидно, кто в такой ситуации мог добиться желаемого результата.
Бессилие дворянства в решающий момент неизбежно привело к смене главных действующих лиц на политической арене Франции. Осознание собственного первенства перешло от дворянства к буржуазии. А сознание в это время еще превалировало над бытием. Конечно изменилась Хартия. Но в первую очередь изменились правила игры, и на смену дворянской чести пришел буржуазный практицизм. По сути именно июльские события привели к закреплению за буржуазией тех прав, которых она добивалась с 1789 года. В первую очередь это касалось устранения с политической арены их главного противника - дворянства, которое во многом перестало ощущать себя, как целое после Реставрации. Раскола между Бурбонами и дворянством не смогли пережить ни те, ни другие.
Наверх
Оценка министерства Полиньяка в мемуарах французского дворянства безусловно субъективно связана с последовавшим в июле 1830 года кризисом. И хотя в реальной деятельности правительства вплоть до мая-июня 1830 г. нельзя найти ничего, что свидетельствовало бы о подготовке государственного переворота, тем не менее связь эта абсолютно неразрывна и возникает она прежде всего благодаря личности самого князя. В его фигуре мемуаристам видится не то перст судьбы, не то божья кара, но определенно, что с его появлением неуклонно приближается "момент истины". Загадочность фигуры Полиньяка усиливается слухами о его незаконном королевском происхождении, а также многочисленными рассказами о его таинственных встречах с английской гадалкой и неким французским крестьянином, которые будто бы предсказали, что он станет вершителем судеб монархии. Одно его появление в Париже приводит в трепет салонных дам. Мадам д' Агульт пишет: "Первая мысль о возможности революции пришла в голову, когда 1 августа 1829 г. на спектакле "Вильгельм Телль" мадам дю Кайла рассказала о приезде в Париж Полиньяка". С этого момента и вплоть до подписания июльских ордонансов уже все определено: все уже предчувствуют государственный переворот. Раньше или позже, но во всех мемуарах роялистского дворянства появляется мысль о том, что за какое-то время до этого события, они почувствовали приближение революции, и как Полиньяк неумолимо ведет к ней страну.
Мы видим, что в исторической памяти роялистского дворянства происходит "демонизация" образа князя де Полиньяка. Ему приписываются склонность к мистике, его появление вызывает беспокойство, он ведет страну к революции. За этой "демонизацией" безусловно стояла попытка самооправдания. Дворянство пыталось понять, как за целый год существования министерства Полиньяка, оно не смогло ничего сделать, чтобы предотвратить кризис. Не желая признаваться в отсутствии реального политического веса, они пытались представить себе все так, как будто уже с приходом Полиньяка все было решено, и издание ордонансов было неотвратимо.
Примечательно, что желание роялистского дворянства уверить себя в уникальности и магической силе Полиньяка была настолько сильным, что перекинулось и на некоторых исследователей этого периода. В первую очередь стоит упомянуть работы Кастело и Кабаниса. В такой форме историческая память переживает своих создателей и несет созданные мифы в будущее.
Если воспользоваться категорией, введенной Э. Канетти, то роялистское дворянство представляло собой в 1830 году "закрытую массу", которая находится в ожидании разрядки (в данном случае, государственного переворота) и всячески пытается этот момент оттянуть, потому что после момента разрядки "закрытая масса" распадается, чтобы никогда более не возникнуть в таком виде. Это состояние нашло свое ясное выражение в мемуарах. До издания июльских ордонансов все пишут примерно одно и то же о готовящемся государственном перевороте, а когда он наконец происходит, то каждый пишет о своем. Описание июльских событий в большей степени зависит не от политических пристрастий авторов, а от их географического положения в данный момент.
Второй характерной особенностью исторической памяти французского дворянства об июльских событиях является оценка в мемуарах самого народного выступления. Мы не найдем в воспоминаниях очевидцев обвинений и какого-то осуждения в адрес вышедших на улицы парижан. Даже маршал Мармон, которому пришлось сражаться против баррикад, пишет исключительно о собственных действиях. Как мы уже видели в самый момент революции были желающие увидеть горы трупов и страшную жестокость, но в памяти революция 1830 г. осталась как удивительно мирное и чуть ли не праздничное событие. Можно долго дискутировать о политической конъюнктуре, которая диктовала (или не диктовала) авторам мемуаров такую оценку, но более важным представляется другое. Мемуаристы, оценивая таким образом народное выступление и подчеркивая стремление восставших в первую очередь защитить Хартию, выступали таки м образом в защиту Реставрации. Они воспринимали июльские события 1830 г. как положительный пример по сравнению с народными восстаниями 1792 г., и видели в этом заслугу режима Реставрации, который так благотворно повлиял на сознание простого народа.
Публикация июльских ордонансов была конечно тяжелейшей ошибкой монархии Бурбонов. Но сторонники правившей династии старались как могли в своей памяти смягчить ее тяжесть. Фатальность и неизбежность этой ошибки они видели в "демонической" фигуре Жюля де Полиньяка. Народ, который взялся за исправление ошибки, не смог конечно сделать это в совершенстве - вернуть корону младшему наследнику, незапятнанному участием в авантюре - но все же он выступил на защиту Хартии, и это можно считать основным позитивным итогом последних пятнадцати лет правления Бурбонов. Таким образом историческая память французского дворянства работала на поддержание монархической и легитимистской идеи в обществе.
|
